Юго-западный Валенвуд, семьдесят пятый год Четвертой Эры.
По сравнению с большей частью территории страны, покрытой будто бы вечным, непроходимым лесом, здесь было почти светло и почти просторно. Ночные небеса хорошо виднелись в разрывах между копнами густой, жесткой листвы и трепещущих на легком ветру ветвей. Звезды лежали россыпями на их черно-фиолетовом полотне. Их аккуратный, далекий, бледный свет казался то ярче, то снова меркнул, от некоторых, наиболее далеких созвездий оставались только светящиеся тени. Шумели растения, шумели монотонным, успокаивающим фоном полчища насекомых, вместе напоминая шорох волн. Здесь уже не пахло морем, хотя и казалось, будто оно совсем рядом и было бы видно с достаточно высокого холма. В насыщенном, теплом воздухе стоял запах глины, и пресной воды, и смолы, чьи крупные капли повисли на некоторых деревьях.
Еще пахло гарью. Ее слабый, удушливый аромат просачивался в ноздри без какого-либо видимого источника, внезапно ставший такой же естественной и вездесущей частью мира, как и растительность под ногами и над головой. Это не был приятный и знакомый большинству чужестранцев оттенок дыма, поднимающегося от сожженного дерева или бумаги. Не был это и вязкий дух, наполняющий воздух всякий раз, когда местные жгли свое привычное топливо - жир, масло, шкуры каких-то местных травоядных. Мясо и внутренности они не тратили на костер никогда, как из практических, так и из религиозных соображений. Сейчас же пахло именно что горелым мясом, причем природы гораздо более знакомой, чем в случае с какими-нибудь местными диковинными духами.
Не только гарью. Чем ближе к деревне, тем отчетливее ощущалось и что-то еще. Едкое, кислое, медицинское, часто используемое за пределами больших городов вместо спирта и привычных остальному миру лекарств. Даже йод. Издали это дикое смешение могло обескуражить, но загадки в нем никакой не было, и первый же взгляд на деревню все объяснял.
Повсюду, куда хватало глаз, свисали с домов или невысоких столбиков или стояли где-нибудь в стороне от протоптанных дорог закрытые глиняные горшки, когда просто будто бы дырявые, когда узорчатые. Сквозь отверстия тянулся жирными змеями пряный, неприятно разящий дым. Вылепленные из того же материала одноэтажные дома, усеявшие ландшафт в будто бы случайном порядке вперемешку с палатками и шалашами, то образовывали собой улицы и даже площадь, то отступали назад и выглядывали между деревьев. Света было мало, и основным его источником служило оранжевое зарево в северной части деревни. Оттуда слышался треск, тихие, завывающие голоса, чье-то монотонное пение. Спал мало кто. Тут и там виднелись живые тени, беспокойные, сидящие поодиночке или небольшими группами. Кто-то тихо переговаривался, кто-то пил. Возле дома шамана горело сразу несколько факелов, часть из которых успела оплыть и покоситься. По центру площади, огороженная вбитыми в землю колышками, лежало несколько продолговатых фигур, укрытых сверху слоями блестящих от масла простыней. Над ними дым повис сплошной пеленой, и от них же особенно сильно разило обеззараживающими средствами, сразу несколькими подряд. Все это напоминало очень убедительную и очень неприятную картину художника, вознамерившегося изобразить ямы Перита. Никто не обращал особого внимания на лес, и, верно, любое животное сейчас обходило бы кругом деревню с ее огнем, и чадом, и ядовитым смогом. Только в одной стороне, невидимое под покровом ночи и тени, висело какое-то создание и смотрело вниз. Его громадные, желтые глаза светились отраженным светом, и казалось, будто в них читается любопытство и легкая тревога.
Это поселение и раньше не славилось особой замкнутостью и враждебностью. Разбитое на границе между "цивилизованным" и "диким" Валенвудом, оно не поддерживало особых связей с племенами из Леса, зато частенько торговало с прибрежными городами и привыкло к чужеземцам, в большом количестве приходившим на кораблях и селившимся в порту. Приморский Валенвуд в целом представлял собой единственную часть страны, куда чужак мог легко попасть и где не слишком рисковал умереть от невиданной болезни или столкновения с враждебными обитателями местного мира. Более того, зачастую его здесь ждали и даже привечали, так как он привозил ценные заморские товары - что-то, что обитатели глубинных джунглей сочли бы бессмысленной роскошью и к чему привыкли и пристрастились их пограничные собратья. Оттого здесь гораздо лучше знали нравы и обычаи иноземцев, а если и не знали, то хотя бы терпели и рассматривали как безобидную экзотику.
Сейчас же, охваченные эпидемией и погруженные неожиданно для самих себя в религиозный конфликт, местные попросту не замечали большую часть чужаков и их возможных странностей. Они верили в то, что болезнь пришла из леса, и потому не подозревали гостей, и потому не тратили времени на то, чтобы за ними следить или о чем-то с ними спорить. Был ли кто представителем некогда враждебного государства или последователем чуждой им веры, утратило почти всякое значение - и, быть может, они даже согласились бы принять помощь из чужих рук, не помешай им гордость.